Л. Н. Толстой. Между любовью и смертью

Мотивы ухода Толстого из дома нашли во многих мемуарах одностороннее освещение. На первый план в них, – особенно в известной книге В. Г. Черткова «Уход Толстого», – выдвигались религиозные причины, якобы вытекавшие из основ духовного учения Толстого. Некоторые утверждали, будто Толстой к концу жизни «смирился», «раскаялся», искал смерти и тому подобное. И те и другие делали упор на семейный разлад, виновниками которого одни объявляли Софью Андреевну, другие – В.Г. Черткова.

В некоторых мемуарах образ Софьи Андреевны нарисован однобоко. Жена писателя предстает в них злым гением своего мужа, губителем его таланта и даже виновницей его смерти. Другие рисуют ее мелким, ограниченным человеком, не способным понять и разделить духовные интересы мужа. Однако жена Толстого была одаренным человеком, близко причастным к литературе и искусству. Она писала повести, рисовала пейзажи Ясной Поляны, любила музыку, отлично фотографировала. Среди ее друзей были И.С. Тургенев, А.А. Фет и другие писатели и художники. Она искренне стремилась понять и разделить убеждения своего мужа, но не смогла сделать этого. И в этом была ее личная трагедия.

Касаясь в своих воспоминаниях семейного конфликта, Татьяна Львовна Сухотина-Толстая подчеркивает разность натур своих родителей, различия в их характерах и взглядах. «Странное сочетание этих двух людей! – пишет она. «Редко можно встретить людей таких различных и вместе с тем крепко привязанных друг к другу». И действительно, несмотря на все различия, Толстой любил свою жену – и не только в ранние годы сватовства и женитьбы, но и до самого конца жизни, о чем он искренне писал ей в ночь ухода из Ясной Поляны.

Что же породило разлад в семье писателя? В чем же заключалась семейная драма Толстого? Почему он после сорока восьми лет семейной жизни вынужден был темной октябрьской ночью тайно покинуть свой дом?

Драма Толстого состояла в том, что его семья не последовала за ним, когда, пережив глубокий идейный перелом, он пришел к необходимости изменить свою жизнь, отказаться от собственности. «Я не могу, – заявлял он, – продолжать жить в роскоши и праздности. Я не могу принимать участие в воспитании детей в условиях, которые считаю губительными для них. Я не могу больше владеть домом и имениями. Каждый жизненный шаг, который я делаю, для меня невыносимая пытка... Или я уйду, или нам надо изменить жизнь: раздать наше имущество и жить трудом наших рук, как живут кре

стьяне».

«Хилая Соня»

На предложение Толстого раздать имущество мужикам и перейти в крестьянскую избу, на его угрозу уйти из дому, Софья Андреевна отвечала: «Если ты уйдешь, я убью себя, так как не могу жить без тебя. Что же касается перемены образа жизни, то я на это не способна и на это не соглашусь, и я не понимаю, зачем надо разрушать во имя каких-то химер жизнь, во всех отношениях счастливую». Толстому же пребывание в семье, с ее барским укладом, доставляло тяжкие муки. В одном из писем Льва Николаевича жене видно, насколько другое представление он имел о счастливой жизни: «Человек… неглупый и поживший – я считаю себя таким, – не может не видеть, что единственное благо, одобряемое совестью, есть делание той работы, которую я лучше всего умею делать и которую я считаю угодной богу, и полезной людям. <...>я тебе бы, хилая Соня, желал… такой деятельности, при которой ты бы знала, что это лучшее, что ты можешь делать».

В отказе Софьи Андреевны пойти за мужем не было ни осознанной корысти, ни тем более злой воли. Воспитанная в традициях дворянской морали, не свободная от предрассудков своей среды, она просто не могла перешагнуть через самое себя и отказаться от привычного уклада жизни. Она считала, что отказ от прав собственности на сочинения мужа только обогатит алчных издателей и лишит ее детей и внуков средств к существованию. К тому же с годами прогрессировало ее нервное расстройство, особенно усилившееся к концу жизни.

Мнения врачей не вполне совпадают по вопросу о том, какой именно болезнью страдала жена Толстого, – была ли это истерия, неврастения, психастения, паранойя или еще что-нибудь. Доктор Россолимо, приглашенный в Ясную Поляну около 20 июля 1910 года, ставит диагноз «Дегенеративная двойная конституция, паранояльная и истерическая, с преобладанием первой. В данный момент эпизодическое обострение».

1 ноября 1910 года, когда моя Софья Андреевна была в отчаянии и отказалась от пищи, психиатр Растегаев дал такой отзыв: «…вообще неустойчивая нервно-психическая организация Софья Андреевны, благодаря возрасту (66 лет) и последним событиям, представляет ряд болезненных явлений, которые требуют продолжительного и серьезного лечения... Каких-либо психопатологических черт, указывающих на наличность душевного заболевания, ни из наблюдений, ни из бесед с С.А. я не заметил». Как бы то ни было, нервная система Софьи Андреевны во вторую половину ее жизни была расшатана, и с течением времени ее болезненное состояние обострялось все более и более. Причинами были расхождение во взглядах с мужем, женские болезни и критический возраст женщины, смерть обожаемого младшего сына Ванечки (23 февраля 1895 года), тяжелая операция, которую она перенесла в 1906 году, и в 1910 году – завещание Л.Н. Толстого.

Она страдала некоторыми навязчивыми идеями, которые портили жизнь ей самой и окружающим ее. Такими идеями были непреклонное убеждение, что ее муж должен получать деньги за свои писания и отдавать эти деньги семье, а не предоставлять издание своих сочинений всякому желающему; боязнь прослыть при жизни и после смерти Ксантиппой, женой, отравлявшей жизнь своему мужу; болезненное пристрастие к музыке и С. И. Танееву, и позднее – в 1910 году – болезненная ненависть к В. Г. Черткову. Нервная болезнь С.А. Толстой отравляла жизнь ей самой и Льву Николаевичу. Но, разумеется, не болезнь была причиной разлада между супругами, тяжело переживаемого обоими ими. Лев Николаевич страдал от того, что внешние условия его жизни противоречили его убеждениям, изменить же эти условия путем разрыва с семьей он не считал себя в праве. Такое свое положение он называл «юродством». Однако, хотя он считал «юродство лучшей школой добра», оно тяжело ему давалось. Так постепенно образовался тот заколдованный круг, из которого, казалось, не было выхода...

Любовь не всесильна?

Не стоит игнорировать и духовную трагедию, которую в это время переживал Толстой. Эта трагедия, неотъемлемая от его семейной драмы, состояла прежде всего в том, что условия его личной жизни находились в противоречии с его проповедью опрощения, в чем его упрекали не только враги, но и друзья. Толстой не раз и устно и письменно разъяснял, что он уже давно – с 1892 года – отказался от собственности. Многократно писал он и о том, почему он не уходит из дома, – это было бы трагедией для близких, своеобразным «насилием» над ними, что противоречит его коренному убеждению в недопустимости противления злу насилием. Однако его разъяснения никого не убеждали и вызывали только новые упреки и нападки.

Еще более горестным было увиденное Толстым к концу жизни неустранимое расхождение между его религиозно-нравственным учением, в которое он свято верил, и живой жизнью, которая на каждом шагу опровергала его. Толстой десятилетиями отстаивал идею всеобщей любви и непротивления злу насилием как единственной основы социального переустройства общества. По его учению, только внутреннее, моральное самосовершенствование человека, а не его «внешняя» борьба за свои права, может привести мир к «царству божьему» – свободе, братству и счастью. А опыт истории показал, что без жестокой борьбы за освобождение нельзя свергнуть власть богатых, нельзя получить землю, нельзя приостановить разгул виселицы, топора и плахи...

Толстой был бесстрашным мыслителем, он не отбрасывал одолевавших его сомнений, – они многократно отражены в его дневниках. Но признать неправоту своего учения он не мог, ибо истоки его противоречий заключались не только в его личной мысли, но и в самих условиях русской жизни, особенно жизни крестьянства. Это стало под конец жизни все более ощущаемой трагедией. «Главное же, в чем я ошибся, – записал он в дневнике 13 февраля 1909 года,– то, что любовь делает свое дело и теперь в России с казнями, виселицами и пр.» И незадолго до смерти: «Чем определеннее и решительнее решаются вопросы о неизвестном, о душе, о боге, о будущей жизни, тем неопределеннее и нерешительнее отношение к вопросам нравственным, к вопросам жизни».

Так, нарастая и обостряясь, и создалась в конечном счете та невыносимая для Толстого обстановка, когда он на закате жизни оказался одиноким и вынужден был покинуть родной дом. Его намерением было уйти в народ, в обширный крестьянский мир, где он надеялся обрести покой и осуществить свои многочисленные художественные замыслы. Незадолго перед уходом он даже просил знакомого крестьянина М. П. Новикова найти в его деревне «самую маленькую, но отдельную и теплую хату», где он мог бы спокойно жить и работать. Но, увы, и этой его последней мечте не суждено было сбыться. Жестокая простуда в пути, крупозное воспаление легких, неделя между жизнью и смертью, – и, наконец, кончина на затерянной в степях станции Астапово – таков был финал этой большой трагедии.

Автор – Светлана Сафронова.